Неточные совпадения
Личико
девочки было
бледное и изнуренное; она окостенела от холода, но «как же она попала сюда?
Случилось, что Дмитрий Самгин, спасаясь от рук Лиды, опрокинул стул под ноги ей,
девочка ударилась коленом о ножку стула, охнула, — Игорь,
побледнев, схватил Дмитрия за горло...
— Да, правда: мне, как глупой
девочке, было весело смотреть, как он вдруг робел, боялся взглянуть на меня, а иногда, напротив, долго глядел, — иногда даже
побледнеет. Может быть, я немного кокетничала с ним, по-детски, конечно, от скуки… У нас было иногда… очень скучно! Но он был, кажется, очень добр и несчастлив: у него не было родных никого. Я принимала большое участие в нем, и мне было с ним весело, это правда. Зато как я дорого заплатила за эту глупость!..
Он правильно заключил, что тесная сфера, куда его занесла судьба, поневоле держала его подолгу на каком-нибудь одном впечатлении, а так как Вера, «по дикой неразвитости», по непривычке к людям или, наконец, он не знает еще почему, не только не спешила с ним сблизиться, но все отдалялась, то он и решил не давать в себе развиться ни любопытству, ни воображению и показать ей, что она
бледная, ничтожная деревенская
девочка, и больше ничего.
Валек, вообще очень солидный и внушавший мне уважение своими манерами взрослого человека, принимал эти приношения просто и по большей части откладывал куда-нибудь, приберегая для сестры, но Маруся всякий раз всплескивала ручонками, и глаза ее загорались огоньком восторга;
бледное лицо
девочки вспыхивало румянцем, она смеялась, и этот смех нашей маленькой приятельницы отдавался в наших сердцах, вознаграждая за конфеты, которые мы жертвовали в ее пользу.
В длинном траурном шерстяном платье,
бледная до синеватого отлива,
девочка сидела у окна, когда меня привез через несколько дней отец мой к княгине. Она сидела молча, удивленная, испуганная, и глядела в окно, боясь смотреть на что-нибудь другое.
Я обернулся и увидел
девочку лет шестнадцати,
бледную, худую, в лохмотьях и с распущенными волосами, она просила милостыню.
Глядя на
бледный цвет лица, на большие глаза, окаймленные темной полоской, двенадцатилетней
девочки, на ее томную усталь и вечную грусть, многим казалось, что это одна из предназначенных, ранних жертв чахотки, жертв, с детства отмеченных перстом смерти, особым знамением красоты и преждевременной думы. «Может, — говорит она, — я и не вынесла бы этой борьбы, если б я не была спасена нашей встречей».
Войдешь в квартиру надзирателя; он, плотный, сытый, мясистый, в расстегнутой жилетке и в новых сапогах со скрипом, сидит за столом и «кушает» чай; у окна сидит
девочка лет 14 с поношенным лицом,
бледная.
Бледная как смерть, с трудом переводя дыханье и держа за руку старшую
девочку, в страшном испуге нетвердыми шагами вошла Аграфена Петровна и тяжело опустилась на первый попавшийся стул.
Девочка сидела на коленях у сиделки —
бледная, с капельками пота на лбу, с выражением той страшной тоски, какая бывает только у задыхающихся людей.
Начиналось то, чего я боялся: образ
девочки в сером постепенно
бледнел. Мне было как-то жгуче жаль его, порой это было похоже на угрызения совести, как будто я забываю живого друга, чего-то от меня ожидающего. Но дни шли за днями, — образ все больше расплывался в новых впечатлениях, удалялся, исчезал…
Бледная, задумчивая девушка, по какому-то странному противоречию с его плотной натурой, сделала на него сильное впечатление. Он на вечерах уходил из-за карт и погружался в непривычную думу, глядя на этот полувоздушный призрак, летавший перед ним. Когда на него падал ее томный взор, разумеется, случайно, он, бойкий гладиатор в салонных разговорах, смущался перед робкой
девочкой, хотел ей иногда сказать что-нибудь, но не мог. Это надоело ему, и он решился действовать положительнее, чрез разных теток.
Девочка протягивает немцу свою маленькую
бледную ручку.
— Милая, милая
девочка, хоть и побранила меня! — продолжал он, с наслаждением смакуя вино, — но эти милые существа именно тут-то и милы, в такие именно моменты… А ведь она, наверно, думала, что меня пристыдила, помните в тот вечер, разбила в прах! Ха, ха, ха! И как к ней идет румянец! Знаток вы в женщинах? Иногда внезапный румянец ужасно идет к
бледным щекам, заметили вы это? Ах, боже мой! Да вы, кажется, опять сердитесь?
Это была
девочка лет двенадцати или тринадцати, маленького роста, худая,
бледная, как будто только что встала от жестокой болезни.
Девочки не уходили к себе во флигель, а
бледные, печальные сидели, обе в одном кресле, и прислушивались к шуму на улице: не отец ли едет?
Слышались громкие рыданья
девочек. Панауров,
бледный, с влажными глазами, подошел к доктору и сказал слабым, томным голосом...
А из груди батюшки уже лилось плавное, складное повествование о том, как завистливые братья продали в рабство кроткого и прекрасного юношу Иосифа. И все эти
девочки,
бледные и розовые, худенькие и толстенькие, злые и добрые — все с живым, захватывающим вниманием вперили в рассказывающего батюшку горевшие любопытством глазки.
Он вел за руку нарядно одетую
девочку с пушистыми, почти белыми локонами, большими темными глазами на
бледном, болезненном личике и с тем особенным, повелительным и нетерпеливым выражением, которое свойственно избалованным детям. Литвинов провел часа два в горах и возвращался домой по Лихтенталевской аллее…Сидевшая на скамейке дама с синим вуалем на лице проворно встала и подошла к нему… Он узнал Ирину.
Но она принудила себя улыбнуться
девочке и потрепала ее по
бледной, анемичной щечке.
Над одной из лоханок наклонилась худенькая белокурая
девочка с жидкой косичкой совершенно льняных волос. Голубые глаза, несколько широкий нос, тонкие темноватые брови и длинные лучи ресниц на
бледном личике — все в ней чрезвычайно привлекательно и мило. Что-то робкое, пугливое в каждом движении тоненького тела, в каждом взгляде кротких, по-детски ясных голубых глаз, что-то стремительное и покорное в одно и то же время.
Занятые неземным исполнением божественной, бессмертной симфонии, передаваемой Вальтером, присутствующие не заметили, как невысокая фигурка
девочки с короткими вихрами черных волос, с горящими, как звезды ночного неба, глазами рванулась вперед… На цыпочках перебежала она залу и очутилась в углублении ребра рояля, прямо перед
бледным, вдохновенным, поднятым кверху и ничего не видевшим, казалось, сейчас взором юного музыканта.
Бледная, трепетная, взволнованная появляется перед ним
девочка.
— Дурочка твоя Феня! — задумчиво произнесла Дуня и с явным обожаньем взглянула на подругу. — А для меня ты дороже стала еще больше после болезни. Тебя я люблю, а не красоту твою. И больная, худая,
бледная ты мне во сто крат еще ближе, роднее. Жальче тогда мне тебя. Ну вот, словно вросла ты мне в сердце. И спроси кто-нибудь меня, красивая ты либо дурная, ей-богу же, не сумею рассказать! — со своей застенчивой милой улыбкой заключила простодушно
девочка.
Васса вытянулась еще больше и еще как будто стала костлявее и угловатее… Но еще худее и
бледнее Вассы стала Соня Кузьменко. Эта — настоящая монашка. Желтая, изнуренная, она бредит обителью, постится по средам и пятницам, не говоря уже о постах, до полуночи простаивает на молитве. Еще больше
девочек изменилась Павла Артемьевна, оставившая их для новых среднеотделенок.
Последняя фраза прозвучала насмешливо, и ярко-розовое личико Наташи
побледнело как-то сразу. Самолюбивая, избалованная
девочка не прощала обид…
Бледные щеки
девочки залило густым, алым румянцем.
Что-то новое почудилось в этом голосе и Наташе, что-то мягкое, сердечное, что заставило
девочку сделать несколько шагов вперед по направлению поднявшейся ей навстречу наставнице. Легкая краска залила
бледное личико… Некоторое подобие прежнего румянца слабо окрасило впалые щеки Наташи… И мгновенно, как молния, прежняя улыбка, по-детски простодушная и обаятельная, заиграла на
бледных губах, на худых щечках с чуть приметными теперь ямками на них…
То краснея, то
бледнея,
девочка едва сознавала окружающее.
По
бледному испуганному лицу Дорушки Дуня поняла, что случилось что-то ужасное, непоправимое, и от сознания этого непоправимого сердце точно остановилось в груди
девочки, замерло и лишь тихими неслышными туками напоминало о себе.
Но тут молодой бездельник смолк внезапно и попятился назад. Перед ним стояла высокая
девочка в белой косынке и в форменном пальтеце воспитанницы ремесленного приюта. Из-под косынки сверкали злые черные глаза… Побелевшие губы дрожали… По совершенно
бледным, как известь, щекам пробегали змейкой нервные конвульсии.
С
девочкой Фома жил дружно, но, когда она чем-нибудь сердила или дразнила его, он
бледнел, ноздри его раздувались, он смешно таращил глаза и азартно бил ее.
Едва молодой горец договорил,
бледное личико
девочки вспыхнуло ярким румянцем.
Бледные щеки
девочки вспыхнули ярким румянцем, гордые смелые глаза горели зеленым огнем. Она казалась мне красавицей, которой нельзя не любоваться.
Зеленоглазая
девочка бросила грозный взгляд куда-то в сторону. Зрачки ее расширились.
Бледные щеки вспыхнули румянцем.
Новые места, новые лица, забавная поклонница в лице новой подруги — рыженькой Перской, и эта
бледная кудрявая
девочка с зелено-серыми глазами, похожими цветом на морскую волну — странная, милая, дерзкая
девочка…
И, наконец, рядом с Машей — «она» — странная, чудная, необычайная
девочка, злая и непонятная «чудачка», как ее называют подруги… Добра или жестока она? Умна или ограничена? Да что же она, в самом деле, такое — эта
бледная, тоненькая, зеленоглазая баронесса Рамзай? Кто она?
С рыженькой Перской я делила и труды и досуги. Мы гуляли с ней на переменах, вместе парировали нападки Арно и
бледной зеленоглазой
девочки, постоянно искавшей стычек со мной.
Бледная нервная
девочка с ярко-горящими зелеными глазами, демонстративно сорвав передник, простояла без него на виду у всех во время завтрака, обеда и ужина — в течение целого институтского дня.
Я помертвела. И мгновенно возненавидела, остро, жгуче возненавидела эту
бледную злую
девочку, так незаслуженно и резко оттолкнувшую меня.
Во-первых,
девочка была богиней: на ней был фантастический наряд из перемятой кисеи и рыжего плиса; все это было украшено гирляндами коленкоровых цветов, позументом и блестками; а на ее высоком белом лбу лежала блестящая медная диадема, придававшая что-то трагическое этому
бледному профилю, напоминавшему длинный профиль Рашели, когда эта пламенная еврейка одевалась в костюм Федры.
Милица не может ответить ни слова на эти простые, хорошие, полные участия и несущие ей такое облегчение слова. Не может сказать ни того, кто она, ни где живет. Легкая краска покрывает до сих пор
бледные, без признака румянца, щеки… Она молчит, не зная, что отвечать, — робкая и смущенная, как маленькая
девочка… Тогда юноша-гимназист первый приходит к ней на помощь. Энергичным движением он берет её руку в свою и говорит решительным тоном...
Бледный, как полотно, воротился я к месту нашего ночлега, рассказал происшествие, и мы послали в Кротовку разведать об этом чудном событии; через полчаса привели к нам
девочку с ее матерью.
Классная дама взяла меня за руку и отвела на одну из ближайших скамеек. На соседнем со мною месте сидела
бледная, худенькая
девочка с двумя длинными, блестящими, черными косами.
— Где у тебя голова,
девочка? — продолжал Цвибуш, глядя на
бледное лицо дочери.
Лицо Ильки было не
бледней ее розовых губок. На ее большом лбу и горбинке носа светились капельки пота. Бедная
девочка страшно утомилась и едва держалась на ногах. Ремень от арфы давил ей плечо, а острый край неделикатно ерзал по боку. Тень заставила ее несколько раз улыбнуться и глубже вздохнуть. Она сняла башмаки и пошла босиком. Маленькие красивые босые ноги с удовольствием зашлепали по холодному песку.
Девочки, сидя и лежа на печи, глядели вниз не мигая; казалось, что их было очень много — точно херувимы в облаках. Рассказы им нравились; они вздыхали, вздрагивали и
бледнели то от восторга, то от страха, а бабку, которая рассказывала интереснее всех, они слушали не дыша, боясь пошевельнуться.
Марья, старшая невестка,
побледнела, прижалась к печи, и как-то странно было видеть на лице у этой широкоплечей, сильной, некрасивой женщины выражение испуга. Ее дочь, та самая
девочка, которая сидела на печи и казалась равнодушною, вдруг громко заплакала.
Со дня пропажи Милки Тася не находила себе покоя. Проснувшаяся совесть грызла сердце
девочки. Ей было жаль и горбунью Карлушу, и саму Милку. Она даже в лице осунулась,
побледнела, похудела и глаза её приняли беспокойное выражение.